Днями зустрілися з головним організатором всеукраїнського конкурсу фентезійних творів Дмитром Папетою (Літоб'єднання "Кобзар"). Дмитро нарешті вручив мені диплом судді фінального етапу конкурсу:
На превеликий жаль, вчасно (у червні) зробити це було неможливо, бо я відпочивав у Туреччині разом з дружиною.
Але тепер диплом нарешті таки у мене. Дрібниця - але ж приємно!..
Натрапив в Інтернеті на прикольний опис середньостатистичного контингенту готелів. Довго сміявся... :))))))
===============
Классификация отдыхающих по степени опасности
В семейном отеле все отдыхающие делятся на несколько четко выраженных типажей.
1. Дети малые. Делятся на группы "в штанах" и "без штанов". Первая уже ходит, вторая ползает. Впрочем, встречаются энтузиасты, которые даже купают младенцев в памперсах. Как правило безвредны, хотя могут кричать удивительно громко для своих габаритов.
2. Дети мелкие. Делятся на группы "не хочу купаться" и "мамочка, еще минуточку!" Более шумны, чем младенцы, но обычно кучкуются в особо отведенных местах. Опасности - могут испачкать мороженным, воткнуться лбом в коленку, выбить мячиком стакан с мартини из рук. Входить в воду стоит осторожно огибая их - плещутся.
3. Подростки, насильно вывезенные родителями на отдых. День проводят у бассейна и в бассейне, загорают до черноты, глядят на мир с философским спокойствием многое повидавших людей. Вечерами сбиваются в кучки в фойе, играют на "гэймбоях", лазят в инет по вай-фаю и периодически подходят к бару, вопрошая бармена: "Кэн ай гив ван джин-тоник фо май фазер?" Фазер в этот момент благополучно пьет виски с мазером и легкую неадекватность отпрыска обычно не замечает. Опасности - могут облить джин-тоником или заблевать ближайший к бару туалет.
4. Одинокие молодые люди. Категория в семейном отеле редка. Много скучают, иногда пьют. От скуки и тоски заводят романы со стареющими одинокими мамами или их взрослеющими дочками. Опасны только для самолюбия стареющих мам или невинности взрослеющих дочек.
5. Одинокие молодые девушки. Не бывает. Степень опасности наукой не изучена.
6. Молодые парочки. Иногда у женщины наблюдается поздняя стадия беременности, это называется "отдохни напоследок, милая!" Степень опасности - крайне невысокая, если вы не живете по соседству. Если же вам не повезло - то вечерами вы будете слушать то шумные ссоры, то шумные примирения.
7. Немецкая семья. Мама, папа и двое, редко трое детей. На пляж ходит по расписанию. В ресторане всегда занимает тот же столик, что и в первый день, если он оказывается занят - тихо, интеллигентно возмущаются и садятся рядом. Дети на пляже строят песчаные дамбы и крепости. Родители весь день старательно загорают и читают немецкие газеты, вечером - идут на все заявленные равзлечения, от бега в мешках до просмотра самодеятельной детской пьесы "Губка Боб и Шрек". В целом безопасна.
8. Немецкие пенсионеры. Особый вид немецкой семьи. Старик тихо загорает в тени и читает немецкую прессу. Старушка каждые четверть часа бегает в море купаться. Старушка всегда топлесс. Страшные обвислые груди летают слева-направо и обратно, когда старушка бодрой рысцой бежит в море. Степень опасности - высока для вашего эстетического чувства.
9.Русская семья. Мама, папа и один-два ребенка. Иногда ходят на пляж, иногда в бассейн, иногда едут в экскурсию за шубами. Дети шумны, поэтому периодически глава семьи кидает в старших подушками с диванов, трубочками от коктейля и тапочками. Очень недовольны высокими ценами на роуминг, о чем сообщают по мобильному всем знакомым в России. Степень опасности - невысока, если папа не промахнется в сына.
10. Итальянская семья. Мама, папа, родственница и некоторое количество детей - сосчитать трудно. Почему-то кажется, что говорят с одесским акцентом. Все смуглые, только кто-то один случайно будет белым блондином. Очень шумны, но мелодичная речь звучит не хуже, чем стрекот цикад. Не рекомендуется оставлять рядом с ними детские игрушки и детей - могут случайно прихватить. Не со зла, а просто потому, что сами плохо разбираются, кто и что здесь свое, а кто и что случайно прибежало. Степень опасности - умеренная. При высокой концентрации начинают утомлять.
11. Нетрадиционная семья. Папа и папа или мама и мама. Пока еще без детей. Довольно тихи и неприметны. Мужчины тише женщин и ведут себя менее вызывающе. Обычно мужчины заняты загаром и баром, женщины - активными видами спорта и прогулками. Чувствуют себя несколько не на месте, поэтому ходят с гордо поднятой головой. Степень опасности всеми трактуется по-разному.
12. Русский бизнесмен с семьей на отдыхе. На груди - крест, даже если его зовут Тофик Моисеевич, на жене бриллианты, даже если она на пляже. Дети ведут себя тихо, поскольку не знают социальный статус окружающих и страшатся втянуть папу в разборки не по делу. Папа все время общается с подчиненными и коллегами по бизнесу по мобильнику. Чем чаще он звонит, чем громче говорит и чем большими объемами и суммами оперирует на весь пляж - тем более мелкий он бизнесмен. Степень опасности - невысока, если не вступать в деловые отношения.
13. Немолодой коротко стриженный русский без креста, с очень тихой и дрессированной семьей. Охотно идет на контакт, сообщает, что он работник КГБ, ныне на пенсии... или отдыхает после секретной миссии "в одной южной стране". На самом деле - он демобилизованный горбачевскими стараниями политрук, который в дикие девяностые крышевал ларьки на рынке, потом под ним взорвали "Мерседес", он ушел из бизнеса, но разумно вложил честно нажитые деньги. Степень опасности невелика, если не вступать в контакт или соглашаться со всем сказанным.
14. Фото-виделюбитель. При нем есть семья, но ее состав он помнит хуже, чем фокусное расстояние своих объективов или количество свободного места на диске видеокамеры. У него оборудование, которое в Европе используют профессиональные журналисты. Он всюду с фото или видеокамерой - даже в воде. У него мечта сделать самый лучший в мире кадр заката на море или жены, покорно лежащей в полосе прибоя, пока он выставляет диафрагму и выдержку, меняет объектив и выставляет все заново. Его мечта - заснять, как человек падает с пирса, как парашют с отдыхающим врезается в летящую чайку или как толстая женщина смешно поскальзывается на банановой кожуре. Раз в месяц он отправляет все снятое в "Сам себе режиссер" и однажды там даже показали смешной ролик - как его сын упал с качелей и разбил голову о камень. Степень опасности невелика, если в первый же раз, когда он навел камеру на вас, показать ему кулак и недвусмысленно кивнуть.
15. Женщины "впервые за границей". Поехали в эту страну и этот отель потому, что путевка горела или потому, что подруга посоветовала. Вздыхают от цен, но ездят на все экскурсии. Слова гида стенографируют, потом покупают путеводитель и удивляются, что там сказано то же самое. Все снимают на говномыльницу. В Греции обязательно едут за шубами, даже если живут в Сочи. Если с ними дети - наставляют "запоминай, будет, что вспомнить!". Степень опасности - только для самих себя и собственного кошелька.
Скільки кого потрібно, щоб замінити перегорілу лампочку?!
— Блондинок?..
— Одна. Вона тримає лампочку, а світ крутиться довкола неї.
— Американців?..
— Жодного, для цього є мексиканці.
— Міліціонерів?..
— Десять: один стоїть на столі й тримає лампочку, четверо крутять стіл за годинниковою стрілкою, а інші п’ятеро ходять довкола стола в протилежний бік, щоб у першого не запаморочилося в голові.
P.S. Насправді значно більше: хтось ще має в усіх перевіряти документи...
— Програмістів?..
1. Троє. Один стоїть на столі й тримає лампочку. Другий розраховує алгоритм вкручування лампочки. А третій проводить бета-тестування в реальному часі: безупинно клацає вимикачем, доки не спалахне світло.
2. Жодного, it’s a hardware problem.
— Програмістів баз даних?..
— Троє. Один напише програму видалення лампочки, іншої — вкручування лампочки, а третій буде виконувати роль адміністратора патрона й простежить, щоб ніхто не спробував угвинтити лампочку в те ж саме місце.
— Гітаристів?..
— Сто! Один мінятиме, інші 99 подивляться на нього й скажуть, що вони можуть міняти лампочки набагато крутіше.
— Гітаpистів — щоб замінити суперлампочку, винайдену в XXI столітті?..
— Стільки ж! Один мінятиме це джерело світла, а інші стоятимуть поруч і говоpитимуть, наскільки кращими були стаpі лампи з ниткою розжарювання!
— Ударників?..
— Один. Але він штук десять розіб’є, перш ніж зрозуміє, що вони вкручуються, а не просто вставляються.
— Мавп?..
— Одна, але лампочок має бути цілий вагон!
— Рокерів?..
— 25. Один вкручує, а інші, зробивши «козу», розлютовано кричатимуть: «YOU CAN DO IT!»
— Співробітників служби підтримки компанії MicroSoft?..
— Чотири. Перший — щоб довідатися реєстраційний номер лампочки. Другий — щоб запитати: «А ви перезавантажитись намагалися?» (Вимикач включити/виключити.) Третій — щоб запитати: «А ви намагались її перевстановити?» І четвертий — щоб сказати: «Це у вас щось із «залізяччям». У нас в офісі лампочка працює відмінно!»
— Хакерів?..
— Це зацікавить їх, тільки якщо:
а) лампочка перебуває в Пентагоні;
б) протокол передачі електричного струму до лампочки буде не занадто відрізнятися від TCP/IP;
в) є перед ким похизуватися результатом.
— Мережевих адміністраторів?..
— Жодного. Він не мінятиме лампочку сам і не допустить жодного користувача.
— Математиків?..
1. Аніскільки. Це вправа для читача.
2. Аніскільки. Математик не мінятиме лампочку, він доведе, що робота може бути виконана.
3. Один. Він дасть її програмістам, тим самим зводячи завдання до вже вирішеного (запитаєте програміста).
4. Рішення очевидно.
— Фахівців з обчислювальної математики?..
— 3,9967 (після шести ітерацій).
— Класичних геометрів?..
— Аніскільки. Це не можна зробити циркулем і лінійкою.
— Фахівців з моделювання?..
— Нескінченна кількість. Кожен побудує абсолютно правильну модель, але світло ніколи не спалахне.
— Аналітиків?..
— Три. Один, щоб довести існування лампочки, другий, щоб довести одиничність рішення, і третій, щоб вивести алгоритм загвинчування.
— Професорів?..
1. Один. Але щоб допомогти йому, потрібно залучити ще вісьмох студентів, двох програмістів, трьох аспірантів і вченого секретаря.
2. Чотири. Один професор і три колеги з кафедри — майбутні співавтори статті.
— Студентів?..
— Тільки один. Але це займе п’ять років.
— Астрономів?..
1. Десять! Один мінятиме лампочку, а дев’ять сперечатимуться про те, що їхні власні лампочки мають кращий колір.
2. Жодного! Справжні астрономи не бояться темряви!
— Бардів?..
— Три. Один буде загвинчувати, а два — співати під гітару про те, як гарна була стара лампочка.
— Горців?..
— Що таке «лампочка»?
— Таджиків?..
— А скільки заплатите за цю роботу?
— Психотерапевтів?..
— Це залежить від того, наскільки сильно лампочка хоче мінятися.
— Фаталістів?..
— Жодного. Фаталісти не мінятимуть лампочку, до чого все це?
— Дарвіністів?..
— Жодного. Дарвініст скаже, що потрібно міняти не лампочку, а кімнату. Якщо залишати кімнату, у якій лампочка перегоряє, то рано чи пізно в природі залишаться тільки кімнати, у яких лампочки світять завжди.
— Археологів?..
— Жодного. Археолог заборонить навіть торкатися до згорілої лампочки: це національне надбання, пам’ятник нашої древньої цивілізації, яка володіє найбагатшою історичною спадщиною.
Про нього пишуть різне. Дуже навіть різне... Останнім часом найчастіше про те, що саме він є автором крилатої фрази "Вбий німця!" - а отже, винен у ненависті, яку радянський народ відчував до усіх німців...
Нижче наводжу іншу думку про цю непересічну людину - Іллю Еренбурга.
====================
====================
Борис Бейнфест
Третий звездный час Ильи Эренбурга
Я его всегда, еще с войны, боготворил; знал, что партизанский генерал Ковпак запретил использовать газеты с его статьями на самокрутки; его книга «Война» все те годы лежала у меня на столе; мне нравился его стиль, нравились его романы, в общем-то, как я позже понял, не бог весть что из себя представлявшие (впрочем, «Хулио Хуренито» или «Бурная жизнь Лазика Ройтшванеца» — это великолепно, а «Буря» — это послабее, конечно). Я и сейчас думаю, что это была очень крупная личность, чья «вина» лишь в том, что Сталин, которому он был нужен, его пощадил. Да, он служил тирану, но не подло, как многие. Он не был «первым учеником», по слову Евгения Шварца. Как и все мы, он был жертвой своего времени, хотя понимал он, конечно, больше, чем мы, но что он мог? Разделить участь Мандельштама? Я вообще считаю упреки человеку в том, что он не лег на амбразуру, нелепыми. Каждому свое — это сказано еще в Библии. Да и кто тогда ложился на амбразуру? «Оттепель» Эренбурга была посильным его вкладом в десталинизацию, хотя и не подвигом, конечно. Когда появились его мемуары, для меня это было «окном в Европу», я открыл для себя многое и считаю эту книгу замечательным свидетельством того времени со всеми его правдами и неправдами. Я несколько раз бывал на вечерах Эренбурга (например, в парке культуры им. Горького, недалеко от нас: я жил на Якиманке), видел его лично, чуть-чуть общался (на правах участника вечера, не более: т.е. подходил, благодарил, задавал вопросы, что-то обсуждал и т.д.), и впечатление мое о нем осталось таким же благоговейным, «а может быть, еще сильней». Когда он умер в 67-м, я уже работал в Москве, в институте патентной экспертизы, это совсем рядом (через мост) с Новодевичьим кладбищем, где его хоронили. И я счел своим святым долгом попрощаться с ним. Через мост мы с приятелем прошли без проблем, но вот перед воротами на кладбище было уже мощное оцепление, власти хотели это дело как можно бесшумнее спустить на тормозах, потому доступ туда был только для публики специфической. Мы прошли вдоль кирпичной стены (она высотой метра три или немного больше), нашли тихое, не просматриваемое место, залезли на крепкое дерево, по толстому суку перебрались на стену и благополучно спрыгнули внутрь, благо там была мягкая, еще сырая земля, а не асфальт или булыжник. Потом «огородами» без помех пробрались к центральной площадке, где как раз начиналась гражданская панихида. Народу было совсем не густо, из выступавших помню только Льва Кассиля. Ну, а потом надо было нести гроб к могиле, и поскольку практически все присутствовавшие были моего возраста (теперешнего!), мы с приятелем с трепетом взялись помочь и несли Илью (или то, что когда-то было Ильей) до могилы на своих руках. Вот такая преамбула.
Прошло почти 40 лет. Недавно я перечитал «Люди, годы, жизнь». Впечатление по-прежнему такое же сильное. Фантастическая жизнь, фантастический интеллект, фантастическая эрудиция… Человек-эпоха, со всеми ее крутыми противоречиями. Человек-энциклопедия, чей гуманитарный кругозор кажется необозримым. В то же время он мог на равных говорить и с гигантами точных наук: Эйнштейном, Жолио-Кюри. Человек, близко знавший Ленина и Горького, Маяковского и Пастернака, Троцкого и Бухарина, Хемингуэя и Пикассо, Мандельштама и Цветаеву, Мориака и Мальро, Белого и Бабеля, Мейерхольда и Эйзенштейна, Риверу и Ибаррури, Матисса и Шагала и… список этот мог бы занять слишком много места, нет нужды его здесь продолжать. Ибо и перечисленных лиц достаточно, чтобы, по закону диалектики, их количество перешло в качество, характеризующее эту гигантскую личность. И не только они заняли каждый свое какое-то место в его жизни, но и он занимал место в их судьбах, и каждый из них тоже мог бы с гордостью написать в своих мемуарах, что знавал в числе других и Эренбурга, что был с ним дружен, может быть, близко дружен. Вероятно, кто-то и написал…
Но вернемся к исходной позиции. Чем интересен сегодня этот человек? Почему в 2004 году Бенедикт Сарнов пишет замечательную книгу «Случай Эренбурга»? Пишет не как литературоведческое или тем паче историческое исследование, а как разговор живого с живым. То самое, о чем мечтал Маяковский: «Как живой с живыми говоря». И почему сегодня издаются — и главное, пользуются спросом — книги его стихов? Не говорю уже об упомянутой великой книге «Люди, годы, жизнь», которая вряд ли когда-нибудь устареет, как не устаревают жизнеописания Плутарха. Да, какие-то его романы (но не все!) поблекли со временем, «Девятый вал» сегодня уже не читается. «Оттепель» читается с любопытством (теми, кто помнит то время), но уже без восторга, прочим эта книга ничего не говорит. Однако (повторяю): «Хулио Хуренито» в строю, это классика жанра. Уже в перестроечные годы впервые прочел я «Бурную жизнь Лазика Ройтшванеца» и был поражен блеском этой вещи, ее энергией и неповторимым еврейским колоритом, не уступающим колориту Шолом-Алейхема и Менделя Маранца. Писательское мастерство Эренбурга неоспоримо, однако: «худые песни соловью в когтях у кошки» — если в двадцатые годы писатель еще мог писать достаточно свободно, не будучи скован жесткими рамками еще неоперившейся системы, то позже от этой свободы осталось только некое приметное своеобразие писательского стиля, содержание же книг стало почти сусальным, так называемые положительные герои были без сучка, без задоринки, несли, как анод, только положительный заряд. Зато отрицательные были вполне подобны катоду. Между ними, как и полагается в физике, шло искрение, но то, что «катод» сгорит, и правым окажется «анод», читатель всегда знал уже заранее. Это не упрек Эренбургу, так писали тогда все, а те, кто пробовал писать по-другому, или кончали плохо (Бабель, Пильняк), или успевали вовремя умереть сами, без помощи властей (Ильф и Петров, Булгаков, Платонов), или быстро прекращали свои попытки и дальше молчали в тряпочку (Олеша).
Однако неверно было бы характеризовать такого писателя, как Эренбург, столь упрощенно. В его книгах неизбежно, как и у всякого писателя, находила, не могла не находить, отражение его личность, как бы он ни обуздывал себя, как бы ни приспосабливал, скрепя сердце, к своим книгам правила игры, негласно (а подчас и гласно) заданные системой. А личностью он был огромной и необычайно многогранной: это был и романист, и поэт, и публицист, и сатирик, и оперативный журналист, это был и крупный общественный деятель, и дипломат, и превосходный витий (в хорошем смысле этого слова, его выступления на радио — негромкие, но всегда очень слышные, были событием), и попросту очень мудрый человек.
Но в нем же сошлись и очень многие противоречия, казалось бы, столь непротиворечивого, внешне «гладкого» советского времени. Он — маститый, увенчанный множеством регалий и наград — писал стихи «в стол», не выставлял напоказ, мягко говоря, политические грехи молодости: скитания по заграницам; встречи с Лениным в эмиграции (при Сталине близкое знакомство с Лениным — а в доме Ленина Эренбурга звали «лохматый Илья», стало быть, отношения были очень неформальными — вполне могло быть грехом); ранние декадентские стихи; антиреволюционная трагедия «Ветер» (1919 год, тот самый, «незабываемый»); жизнь в оккупированном немцами Париже (1940-й); тесное знакомство со многими, по мнению советских властей, небезупречными, чтобы не сказать хуже, людьми (такими, как Троцкий, Бухарин, Бабель, Кольцов, Мейерхольд, Цветаева, Шагал и другие, ставшие впоследствии одиозными в СССР, фигуры)… Да и в более позднее время, при Хрущеве уже, — ему сопутствовало постоянное неудовольствие властей, резкие нападки «патриотического крыла»: Шолохова и прочей «братвы», не в последнюю очередь сдобренные душком национальным, который явственно ощущался, хотя и пытался прикрыться ароматом официально провозглашенного «пролетарского интернационализма». При всей своей маститости Эренбург был «белой вороной» в стройных рядах членов союза писателей — в силу отмеченных особенностей своей биографии, в силу своей беспартийности (!), отсутствия карьерных устремлений, и в силу того, что старался свести к минимуму обязательные клишированные реверансы в сторону власти (о его отношении к Сталину скажем ниже). И Сталин (злодей, да, но дураком он не был), вместо того, чтобы уничтожить эту более чем сомнительную личность (как он делал со всеми сомнительными, на его взгляд, личностями), догадался использовать «альбиноса» Эренбурга, с его единственными в своем роде качествами: отменным знанием Европы, огромными зарубежными связями, огромным культурным багажом — себе на пользу, в качестве витрины, в качестве этакого, если только позволителен такой образ, магазина «Березка» для иностранцев. Тем более что опасности для него Эренбург представлять ну никак не мог — интеллектуал, по макушку углубленный в проблемы искусства, бесконечно далекий от возможных притязаний хоть на какую-то власть: это было несовместимо с его характером и происхождением. Даже критики власти Сталин от него не опасался — слишком много примеров того, чем оборачивалась такая критика, было у Эренбурга перед глазами, страна уже была приучена к повиновению и молчанию — и Эренбург тоже не был, как уже сказано, из тех, кто ложится на амбразуру. Даже в шпионаже его никогда не рисковали подозревать — хотя уж кто-кто, а он, разъезжая по всему миру и общаясь с множеством людей самого разного ранга, казалось бы, мог дать к тому повод, Но дело в том, что параноидальная эта власть сама хорошо знала цену своим обвинениям, знала, что они были на самом деле фикцией, липой, спектаклем для публики, и обвинения в «рытье тоннеля от Бомбея до Лондона» были ей куда более по душе, чем реальные подозрения.
Итак, витрина режима; привилегия, что и говорить, довольно сомнительная. Если, конечно, не веришь в режим. Но из песни слова не выкинешь: таких, кто не верил или не хотел верить, было совсем немного. Могли быть разговоры — и то больше шепотом, а то и про себя — об издержках, трудностях роста, преодолении пережитков, ошибках отдельных ревностных исполнителей и тому подобное, но сама генеральная идея — социализм, а за ним коммунизм — продолжала владеть умами. А на некотором отрезке времени выбора вообще не было: социализм Сталина или фашизм Гитлера. Как говорится, выбор из двух зол. И даже самые умные люди, понимавшие, что это две ипостаси одного зла, выбор делали однозначный. Лион Фейхтвангер и Анри Барбюс, Бернард Шоу и Ромен Роллан, другие. Что же говорить о тех, кто был по эту сторону линии фронта? Тут уже не было сомнений: за спиной была Москва, кто враг — абсолютно ясно, так что — «в атаку стальными рядами! рубеж нам назначен вождем!» Вот почему на ту войну приходятся самые яркие выступления Эренбурга, это был, пожалуй, его звездный час. Тут его голос звучал в полный унисон с голосом власти.
Второй звездный час, перед заходом солнца, — «Люди, годы, жизнь» — был уже посложнее. Какой оглушительный резонанс вызвала эта книга! Притом, что реакция тут была совсем не однозначной. Было много упреков в том, что он где-то сфальшивил, где-то дал петуха. Но это была лебединая песня, книга-исповедь, а в исповеди не фальшивят. И хотя в книге много недомолвок, аллюзий, многое спрятано в подтекст, в полутона: таковы были условия того времени, о многом еще не принято было говорить в полный голос, — но автор сказал свое, выношенное и выстраданное, до него никем не сказанное, и к тому же бередившее души огромного числа его читателей.
А между этими звездными мгновениями была очень трудная, временами на грани отчаяния, жизнь. Сразу после войны, как это ни удивительно, пошла волна государственного антисемитизма, явственного, обнаженного, едва прикрытого тряпками приличий. Впрочем, почему удивительно? Оба режима — и тот, что провозгласил Холокост, и тот, что провозгласил интернационализм, — были настолько схожи в главном, что рано или поздно это должно было вылезти наружу. И вылезло. Борьба с «безродными космополитами», ликвидация еврейского антифашистского комитета, закрытие еврейского театра, убийство Михоэлса, дело врачей — всё шло к своему логическому финалу. И вот тут случился третий — и, пожалуй, самый великий — звездный час Эренбурга, когда на карту было поставлено всё: жизнь и даже больше, чем жизнь, — честь.
Было самое начало 1953-го года. Уже раскручено было «дело врачей» и готовилось продолжение этой дурной пьесы — выселение евреев из Москвы в дальние края. Чтобы придать делу видимость хоть какой-то «справедливости», готовилось письмо за подписями большой группы видных евреев страны. Оно должно было быть опубликовано в «Правде», и в нем должны были прозвучать громкое покаяние за «черные дела» соплеменников и смиренная просьба к верховным властям — уберечь евреев, спрятать их от неизбежного и справедливого гнева народной стихии (то бишь, возможных погромов, которые, и впрямь, готовились) и вывезти всю эту прокаженную камарилью, всю эту проштрафившуюся прослойку народонаселения за пределы столицы, а если точнее, — на Дальний Восток, где среди болот уже живут в относительной безопасности (под присмотром органов безопасности!) их единокровные братья и сестры. Это письмо уже подписали евреи, имена которых знала вся страна. Не подписал его только один еврей: Илья Эренбург.
Но тут я должен обратиться к цитатам — и довольно подробным — из упомянутой книги Бенедикта Сарнова, потому что в моем вторичном пересказе вряд ли может быть должным образом передан весь драматизм, если не сказать: трагизм момента. Вот какое свидетельство приводит Б. Сарнов. Записано оно со слов самого Эренбурга в 1964-м году художником Борисом Биргером, одним из близких к Эренбургу людей. Я специально не выпускаю даже второстепенные, на первый взгляд, детали рассказа, потому что они поддерживают ощущение подлинности.
«Это было поздней осенью 1964 года. Я не помню сейчас, по какому поводу Илья Григорьевич очень просил меня приехать на дачу. Я очень любил этот удивительно красивый и уютный дом на реке Истре, километрах в семидесяти от Москвы. Обычно я уезжал сразу после обеда. Неудобно было задерживать шофера, который меня привозил. Но на этот раз Любовь Михайловна (жена И.Г. — Б.Б.) уговорила меня остаться ночевать. Мы долго сидели, топили камин. Илья Григорьевич рассказал мне историю одного письма, которую потом повторил еще раз в Москве. Он явно хотел, чтобы я ее запомнил как следует.
В последние месяцы царствования Сталина, поздно вечером, точнее, уже ночью, так как было после двенадцати, в квартире Эренбургов раздался настойчивый звонок. В эти времена ночные звонки вызывали только одну ассоциацию.
Любовь Михайловна пошла открывать. Гости были на этот раз очень неожиданные — академик Минц (так называемый философ-марксист) и еще один, чью фамилию я не помню. Минц сказал, что он должен срочно побеседовать с Ильей Григорьевичем. Когда они зашли, Минц положил перед Эренбургом письмо в газету «Правда», под которым уже было довольно много подписей. В этом письме нижеподписавшиеся евреи отказывались от еврейского «народа-предателя». Впоследствии выяснилось, что Сталин выбрал несколько (кажется, 67) евреев — крупнейших ученых, высших генералов армии, прославившихся во время войны, нескольких писателей, актеров и т.п., которых считал нужным пока сохранить.
Илья Григорьевич очень резко сказал Минцу, что такое письмо он никогда не подпишет. Тогда Минц стал довольно прозрачно намекать, что это письмо согласовано со Сталиным. И.Г. ответил, что письма он подписывать не будет, но напишет письмо Сталину с объяснением своего отказа.
И.Г. ушел в кабинет, а Минц начал запугивать Любовь Михайловну, весьма образно описывая, что с ними будет, если И.Г. не подпишет письмо. Любовь Михайловна рассказывала, что час, проведенный в обществе «этих двух иуд» (как она выразилась), был не только одним из самых страшных в ее жизни, но и самым омерзительным. Когда И.Г. вернулся с запечатанным письмом, достойная парочка снова было приступила к уговорам, но И.Г. попросил передать его письмо Сталину и сказал, что больше беседовать на эту тему не собирается, и выпроводил их».
Далее Б. Сарнов пишет:
«Эту запись Борис сделал не сразу, а семь лет спустя после смерти Ильи Григорьевича. Естественно, что не всё из того, что было ему рассказано в тот вечер, осталось в его памяти. Быть может, поэтому, а может быть, и потому, что на некоторых подробностях И.Г. просто не счел нужным остановиться, он не отметил, что тот визит Минца и Маринина (так звали второго визитера, фамилию которого Борис не мог вспомнить) был уже не первым.
Мой коллега Борис Фрезинский посвятил этому сюжету специальное расследование, в котором восстановил всю последовательность событий. (Б.Я. Фрезинский. Власть и деятели советской культуры — проблема адекватного анализа. Исторические записки, № 5(123). М., 2002.) В ходе этого расследования он установил, что «главноуговаривающие» — академик Минц и журналист Маринин (Хавинсон) — сперва приезжали к Эренбургу на дачу, и он просто не стал даже обсуждать с ними эту тему. Беседа с ними в редакции «Правды», о которой мне рассказывала Ирина (дочь И.Г. — Б.Б.), как он выяснил, была уже второй. И там тоже о его намерении написать письмо Сталину речи не было».
Таким образом, ночная встреча у Эренбурга дома была уже не первой, а третьей. Видимо (это уже мой комментарий. Б.Б.), Эренбург, понимая, что от него не отвяжутся, и, с другой стороны, понимая весь риск такого поступка, мучительно вынашивал свое решение написать Сталину. Вот почему он потратил всего час, когда «этот час пробил» и когда потребовалось перенести сложившиеся в голове слова на бумагу.
Продолжу цитировать Б. Сарнова.
«Сами передать эренбурговское письмо Сталину Маринин и Минц, понятное дело, не могли: им было это не по чину. Они вручили его прямому своему начальнику Д.Т. Шепилову. (Он был в то время главным редактором «Правды».) (Да, да, тот самый, которому вскоре после кончины отца народов пристегнули шлейф «и примкнувший к ним». Б.Б.) Но и Шепилов далеко не сразу решился передать письмо по адресу. Во всяком случае, прежде чем сделать это, он предпринял еще одну, личную попытку отговорить Эренбурга от его безумной затеи и с этой целью пригласил его снова приехать в «Правду». Эренбург приехал. Снова был долгий, мучительный, изматывающий душу разговор. В записи Биргера он изложен кратко, можно даже сказать, конспективно. Но представление о сути и характере этого разговора биргеровский «мемуар» дает достаточно полное».
Вот что, по словам Б. Сарнова, записал Б. Биргер.
«Шепилов сказал, что письмо Эренбурга к Сталину находится у него и что он его до сих пор не отправил дальше, так как очень хорошо относится к Илье Григорьевичу, а отправка письма с отказом от подписи коллективного письма в «Правду» равносильна приговору. Шепилов добавил, что не будет скрывать от Ильи Григорьевича, что письмо в «Правду» написано по инициативе Сталина, и, как понял И.Г. из намеков Шепилова, Сталиным отредактировано, а возможно, и сочинено. И.Г. ответил, что он настаивает на том, чтобы его письмо было передано Сталину и только после личного ответа Сталина он вернется к обсуждению, подписывать или не подписывать письмо в «Правду». Шепилов довольно ясно дал понять И.Г., что тот просто сошел с ума. Разговор продолжался около двух часов. Шепилов закончил его, сказав, что он сделал для Ильи Григорьевича все, что мог, и раз он так настаивает, то передаст письмо Сталину, а дальше пусть Илья Григорьевич пеняет на себя. Илья Григорьевич ушел от Шепилова в полной уверенности, что его в ближайшие дни арестуют. Эренбурги уехали на дачу и стали ждать событий. Письмо в «Правде» не появилось. Илья Григорьевич считал, что, возможно, только последовавшая вскоре смерть Сталина остановила опубликование этого страшного письма. Было ли передано письмо Эренбурга Сталину и сыграло ли оно хоть какую-нибудь роль во всей этой истории, И.Г. не знал.
Я спросил И.Г., что же он написал Сталину. И.Г. ответил мне, что он прекрасно понимал, что вслед за опубликованием письма избранных евреев с отказом от своего народа последуют массовые репрессии по отношению ко всем евреям, живущим в Советском Союзе, и поэтому, когда он писал свое письмо к Сталину, он старался прибегать только к тем доводам, которые могли бы оказать хоть какое-нибудь воздействие на Сталина. У И.Г. было слишком мало времени, чтобы как следует всё обдумать, так как в соседней комнате сидели эти два мерзавца и довели почти до обморочного состояния Любовь Михайловну. И.Г. пытался как можно убедительнее довести до сознания Сталина, что опубликование такого письма покончит с коммунистическими партиями Европы. Правда, добавил И.Г., он был уверен, что максимум — поредели бы ряды компартий Европы. Но других доводов, способных дойти до сознания Сталина, у него не было».
Вся эта фантасмагория напоминает какую-то средневековую хронику, где не хватает только сожжения главного еретика на костре по приказу главного инквизитора. Да, такой финал вполне был бы возможен и, скорее всего, даже неизбежен, если бы не вмешательство Провидения. И тому же Провидению мы обязаны тем, что черновик судьбоносного, может быть, самого важного в жизни И.Г. Эренбурга письма — со всеми полагающимися черновику помарками и поправками: хотя, учитывая важность письма, их и не так уж много — был найден в его бумагах дочерью спустя много лет. И без текста этого письма наш рассказ был бы неполон. Вот это письмо.
«Дорогой Иосиф Виссарионович, я решаюсь Вас побеспокоить только потому, что вопрос, который я не могу решить сам, представляется мне чрезвычайно важным.
Тов. Минц и тов. Маринин сегодня ознакомили меня с текстом письма в редакцию «Правды» и предложили мне его подписать. Я считаю своим долгом поделиться с Вами своими сомнениями и попросить Вашего совета.
Мне кажется, что единственным радикальным решением еврейского вопроса в нашем социалистическом государстве является полная ассимиляция людей еврейского происхождения с народами, среди которых они живут. Я боюсь, что выступление коллективное ряда деятелей советской русской культуры, объединенных только происхождением, может укрепить националистические тенденции. В тексте имеется определение «еврейский народ», которое может ободрить тех советских граждан, которые еще не поняли, что еврейской нации нет.
Особенно я озабочен влиянием такого «Письма в редакцию» с точки зрения расширения и укрепления мирового движения за мир. Когда на различных комиссиях, пресс-конференциях ставился вопрос, почему в Советском Союзе больше нет школ на еврейском языке или газет, я неизменно отвечал, что после войны не осталось очагов бывшей «черты оседлости» и что новые поколения советских граждан не желают обособляться от народов, среди которых они живут. Опубликование письма, подписанного учеными, писателями, композиторами еврейского происхождения, которые говорят о некоторой общности советских евреев, может раздуть отвратительную антисоветскую пропаганду, которую ведут теперь сионисты, бундовцы и другие враги нашей Родины.
С точки зрения прогрессивных французов, итальянцев, англичан и т.д., нет понятия «еврей» как представитель национальности, там «евреи» понятие религиозной принадлежности, и клеветники могут использовать «Письмо в редакцию» для своих низких целей.
Я убежден, что необходимо энергично бороться против всяческих попыток воскресить или насадить еврейский национализм, который неизбежно приводит к измене. Мне казалось, что для этого необходимы, с одной стороны, разъяснительные статьи (в том числе, людей еврейского происхождения), с другой стороны, разъяснение, исходящее от самой «Правды» и столь хорошо сформулированное в тексте «Письма», — о том, что огромное большинство трудящихся еврейского происхождения глубоко преданы Советской Родине и русской культуре. Мне кажется, что такие статьи сильно помешали бы зарубежным клеветникам и дали бы хорошие доводы нашим друзьям во всем мире.
Вы понимаете, дорогой Иосиф Виссарионович, что я сам не могу решить эти вопросы и потому я осмелился написать Вам. Речь идет о важном политическом акте, и я решаюсь Вас просить поручить одному из руководящих товарищей сообщить мне, желательно ли опубликование такого документа и желательна ли под ним моя подпись.
Если руководящие товарищи передадут мне, что опубликование документа может быть полезно для защиты Родины и для движения за мир, я тотчас подпишу «Письмо в редакцию».
С глубоким уважением И. Эренбург».
А теперь попробуем ответить на некоторые вопросы.
Да, издалека, с высоты нашего времени может показаться, что многое в этом письме проникнуто не то, что героическим духом, а совсем наоборот: духом раболепия, подобострастия, лакейства. Но те, кто помнит, в какие, на самом деле, воистину страшные времена оно было написано; те, кто понимает, что разговаривать с параноиком, облеченным невероятной властью и способным одним движением мизинца сжить тебя со свету, в другом тоне было бы не только глупо, но и немыслимо; те, кто знает, что в то время никому даже в голову не могло придти при обращении к Сталину обойтись без слова «дорогой»; те, кто осознает всю роковую ответственность момента для судеб советских евреев, когда один неверный шаг или одно неверное слово даже могли взорвать ситуацию; те, кто взвешенно, продуманно оценит всё это с позиций ТОГО времени, — те, я надеюсь, согласятся со мной: сам факт такого письма и такого отказа от подписи был тогда безусловно героическим. На карту была поставлена жизнь, и только жизнь. Генералы, героически проявившие себя в минувшей войне, не осмелились перечить не то, что Самому, но даже и редактору «Правды». Что уж говорить об ученых, писателях, композиторах. Но среди писателей нашелся — ОДИН! — который поставил ЭТО на карту. Даже Гроссман, сам Василий Гроссман безоговорочно подписал письмо. Да, Эренбург сделал свой шаг с оговорками, с реверансами, — но он рискнул и сделал этот свой тяжелейший выбор. Притом по всему видно: сделал он его, не колеблясь, решительно, руководствуясь только своим представлением о достоинстве и чести. Понятно: поступить иначе он не мог. И вот в этом, в невозможности отказа от самого себя, от своего достоинства — и есть героизм ПОСТУПКА.
Письмо это — для нас, сегодняшних, — настоящее обвинение тому страшному времени, той страшной системе. Да, сегодня мы больше, чем когда-либо, знаем: евреи — это народ, это нация, у них есть теперь и свое государство, и хотя ассимиляция — не бредовый вымысел, этот процесс частично всегда и везде имел место в силу рассеяния этой нации, но это не главный, не судьбоносный путь еврейского народа. Но в то время мыслить так — в СССР было равносильно самоубийству. И потому примем и это во внимание при оценке текста письма.
А текст — что текст? Ведь целью письма не было спасение своей шкуры, для этого достаточно было просто подписать письмо в «Правду». Но Илья Эренбург попытался хоть как-то заслонить евреев от гибели, и тут были любые средства хороши. Скорее всего, он даже понимал и бессмысленность своего поступка, вынужден был разделить мнение на этот счет того же Шепилова и прочих прихлебателей, «отличников политической подготовки», безошибочно реагировавших на любое дуновение державного ветра. Но он не мог поступить иначе — для меня это совершенно очевидно. И в этом я вижу его нравственный подвиг.
Мы не знаем достоверно, прочитал ли Сталин письмо, и если прочитал, то как он на него реагировал. Но Эренбург-то писал в расчете на то, что Сталин письмо прочитает! И, скорее всего, оно было прочитано. Слишком выходящим за рамки правил игры, установленных в системе, был Поступок, чтобы власть могла просто не обратить на него внимания. Так что Эренбург сделал свой выбор сознательно и без всяких иллюзий насчет возможного исхода.
Да, история не дала этому сюжету логического финала. У Б. Сарнова свое мнение о том, прочитал ли Сталин письмо и как он на него реагировал. Вот что пишет Б. Сарнов.
«Письмо Эренбурга было написано 3 февраля. Сталину оставалось жить еще целый месяц. За этот месяц могло случиться многое. Но из-за письма Эренбурга произошла заминка. Вождь решил изменить — нет, не генеральный план, а всего лишь тактику. Стремительный, бешеный ход событий задержался всего лишь на какие-нибудь две-три недели. Но эти две-три недели решили всё. Смерть, уже занесшая свою косу над головами миллионов людей, отступила».
То самое Провидение сочло, что вождю пора подохнуть. Вероятно, Провидение прочитало письмо Эренбурга и утвердилось в этом своем мнении. Может быть, Оно сочло, что еще одно масштабное злодейство Сталина — это уже будет перебор. Не знаю, не нам об этом судить. Но факт остается фактом — злодей подох, не успев осуществить свой зловещий замысел. И Илье Григорьевичу Эренбургу было отпущено еще 14 лет жизни. Провидение избавило его от еще одного рокового выбора: подписать или не подписать письмо в «Правду» после получения ответа от Сталина. Не будем гадать, как поступил бы Илья Эренбург. Лично я думаю, что он не подписал бы письмо в «Правду» и пошел на плаху. Но у истории нет сослагательного наклонения. Достаточно и того, что он сделал. Что было, то было. Аминь.
В ніч з 11 на 12 липня у Святошинському лісництві на околиці Києва відбулися читання української фантастики. Оскільки це поки що пілотний проект, за кількісними показниками організатори не гналися. Отже, письменників було лише четверо:
- Олег АНДРОС (Київ);
- Тимур ЛИТОВЧЕНКО (Київ);
- Радій РАДУТНИЙ (Київ);
- Віталій РЕПЕТА (Івано-Франківськ).
Звісно ж, не обійшлося без слухача: ним став Костя "АКМ" - веб-хостер сайту журналу "Український Фантастичний Оглядач (УФО)" http://ufo-magazine.net.ua/ ... який є палким шанувальником жанру НФ!!!
Решта письменників і слухачів, які попередньо зголосилися на участь, не прибула з тієї чи іншої причини.
Без пригод не обійшлося. Для початку письменники-фантасти продемонстрували дивовижну недисциплінованість, тож організатору читань (Тимурові Литовченку) довелось зустрічати кожного (окрім Віталія Репети) на кінцевій зупинці маршртки та проводжати в лісовий табір поодинці. Останнього "прибульця" - вже у повній темряві.
Далі, коли виникла загроза дощу, Костя "АКМ" спробував терміново виїхати з лісу на машині... і зстряг! Радій Радутний, який прибув на читання із величезними запасами пива останнім (о 22:30 - можна сказати, вночі), героїчно відкопував застряглу машину сокирою, її штовхали всім гуртом - але марно! Довелось викликати евакуатор, який прибув на місце пригоди близько 2:00 ночі. При цьому водій евакуатора потішив присутніх новиною, що застрягла машина Кості "АКМ" - п'ята за цю добу...
Коли всі, хто боявся дощу, полишили табір, найбільш уперті (Литовченко, Радутний і Репета) їли шашлики, насолоджувалися пивом, коньяком і горілкою з перцем, читали фантастику... аж до початку зливи десь о 3:15 ночі!!! Закінчення читань відбулося в одному з наметів (другий затопило) при світлі ліхтарика. Ну, а на ранок усі роз'їхалися по домівках... або "по роботах" - вже хто як!..
Загалом, проведення пілотних читань можна вважати успішним. Радій Радутний обіцяв зорганізувати наступні читання на власному кораблі: там принаймні є куди сховатися від дощу без "підтоплення"!.. :))))))
Возле леса, возле речки Жил один еврей в местечке Со своей супругой Ривой, жил, как Бог ему судил, И у этой пары дома Подрастал сыночек Сёма, Oн всегда, зимой и летом, в красной кипочке ходил.
В красной кипочке шелковой, Сам начитанный, толковый, Mатеринскою любовью и вниманием согрет. Ой, дэр татэ мыди бэйнэр, Ой, а ингэлэ а шэйнэр, То есть, форменный красавец - хоть пиши с него портрет.
А за лесом, на опушке, В однобедрумной избушке, У глухого буерака, где растёт чертополох, Проживала Баба Роза - Жертва остеохондроза, По анкете, между прочим - Роза Львовна Шляпентох.
Ой, у бабушки-старушки Ни укропа, ни петрушки, Никаких деликатесов, только хлебушка кусок. Были гуси, были шкварки, А теперь - одни припарки, Всё, как в песне: здравствуй, поле, я твой тонкий колосок!
Но зато у Мамы Ривы - Куры, гуси, вишни, сливы, Гоголь-моголь для сыночка - он на всё горазд и спор: В красной кипочке гуляет И на скрипочке играет, И не просто "чижик-пыжик" - гамму ля-бемоль-мажор!
И когда утихла гамма, Говорит сыночку мама: "Надо бабушку уважить, как ведётся на Руси. Положи смычок на полку И бери, сынок, кошёлку И кошерные продукты Бабе Розе отнеси".
А в кошёлку Мама Рива Уложила всё красиво: Фаршированную рыбу с хреном в баночке от шпрот, Яйца свежие в мешочке И гусиный жир в горшочке, Деруны на постном масле и, конечно же, компот...
Вот идёт по лесу Сёма, И тропа ему знакома. Помощь бабушке-старушке - вот его священный долг! В красной кипочке из шёлка Он идёт, в руке кошёлка, Ничего не замечает, а ему навстречу - Волк.
Волк Иванович Свиридов - Из матёрых инвалидов, Пострадал уже однажды, обмануть его хитро: Он был ранен в ягодицу, Потому что съел девицу В красной шапочке из сказки Шарля, кажется, Перро.
Волк сперва стоит на стрёме, А потом подходит к Сёме, Говорит: "Шолом Алейхем! Что за шухер? Тихо, ша! Ты куда идёшь, пархатый, И чего несёшь из хаты?" И ему на это Сёма отвечает, не спеша:
"Мне смешны твои угрозы! Я несу для Бабы Розы Фаршированную рыбу с хреном в баночке от шпрот, Яйца свежие в мешочке И гусиный жир в горшочке, Деруны на постном масле и, конечно же, компот".
В предвкушенье пищи сладкой Облизнулся Волк украткой, Говорит он: "Бабе Розе эти яства не нужны. Я всю жизнь по лесу рыщу, Обожаю вашу пищу - Фаршированную рыбу и особо - деруны.
А компот, в конечном счёте, Посильней, чем "Фауст" Гёте, Так что нечего мне баки забивать своей мурой..." "Ни за что я злому Волку Не отдам свою кошёлку!" - Отвечает Волку Сёма - в красной кипочке герой.
"Ты, приятель, из аидов, Ну а я - из инвалидов, Мне положена диета на гусином на жиру! Что ж ты, красная ермолка, Обижаешь злого Волка? Я сейчас пойду и с ходу твою бабушку сожру.
Не пойми меня превратно - Понесёшь тогда обратно Фаршированную рыбу с хреном в баночке от шпрот, Яйца свежие в мешочке И гусиный жир в горшочке, Деруны на постном масле и, конечно же, компот..."
"Ты мне бабушку не трогай - Покараю мерой строгой!" - Красной кипочкой качая, Сёма Волку говорит. "Что ж я, вместо Бабы Розы Должен есть кору с берёзы?" - Очень нагло отвечает этот злобный инвалид,
И помчался на опушку Кушать бабушку-старушку, По анкете, между прочим, Розу Львовну Шляпентох. Волк - он тоже знанье копит, У него громадный опыт Поедания старушек всех народов и эпох!
В это время Роза Львовна (Так зовут её условно) На трёхногом табурете восседает у окна. В однобедрумной избушке Нет ни крошки, ни горбушки, Оттого-то Баба Роза, как собака, голодна.
Принести ей должен внучек Много разных вкусных штучек - Фаршированную рыбу с хреном в баночке от шпрот, Яйца свежие в мешочке И гусиный жир в горшочке, Деруны на постном масле и, конечно же, компот.
А пока что Баба Роза В состоянии психоза: Голод, знаете, не тётка, всё померкло, мир умолк, Головная боль, икота... Вдруг стучится в двери кто-то. "Кто там?" - спрашивает Роза, а в ответ ей: "Это Волк!"
"Удивительное дело - Я б сейчас и Волка съела!" Так подумала старушка, открывает Волку дверь. Тот сидит в смиренной позе, Говорит он Бабе Розе: "Ты меня бы в дом пустила. Не пугайся - чай, не зверь!"
А в мозгу у злого Волка Бьётся мысль такого толка: "Мол, сожру её, старушку, буду к мольбам глух и нем, Сам оденусь Бабой Розой, И с такой метаморфозой Стану ждать внучонка Сёму, и его я тоже съем...
Съем и красную ермолку, И с продуктами кошёлку - Фаршированную рыбу с хреном в баночке от шпрот, Яйца свежие в мешочке И гусиный жир в горшочке, Деруны на постном масле и, конечно же, компот".
"Ходят, бабка, злые слухи, Что помрём мы с голодухи," - Волк своею гнусной мордой Бабе Розе тычет в бок. "Ты была бы человеком - Поскребла бы по сусекам, Может быть, нашла чего бы, испекли бы колобок".
Но старушка Роза Львовна Смотрит прямо, дышит ровно. Ой, сегодня будет кто-то Бабе Розе на обед! Вот она подходит к Волку И берёт его за холку, А потом как рот разинет - ам! И всё, и Волка нет.
Волк как пища - безыскусный, Некошерный и невкусный, Если нет альтернативы - утоляет аппетит, Возникает сытость, дрёма... Зохен вэй, а где же Сёма? Cёма всё ещё по лесу в красной кипочке бежит.
Он бежит, роняя слёзы, И несёт для Бабы Розы Фаршированную рыбу с хреном в баночке от шпрот, Яйца свежие в мешочке И гусиный жир в горшочке, Деруны на постном масле и, конечно же, компот.
Cёма ёжится с опаской - Он знаком с народной сказкой, Где несложная интрига разрешается в конце: Вот приходит он в избушку, Волк уже сожрал старушку И лежит под одеялом в бабы-розином чепце...
И пойдут, пойдут вопросы, Как назойливые осы: Почему глаза большие? Почему большой живот? Почему большие уши? Ой, спасите наши души, Сколько можно этой сказкой без конца дурить народ?
Но глядит - жива старушка! Где моя большая кружка? В нашей сказке, кроме Волка, всем героям повезло! Здесь пора остановиться. Будем петь и веселиться, Алэ соным афцалухес, то есть - всем врагам назло!
Прекратим глотать лекарства, Будем есть сплошные яства - Фаршированную рыбу с хреном в баночке от шпрот, Яйца свежие в мешочке И гусиный жир в горшочке, Деруны на постном масле и, конечно же, компот!
Мундиаль: сборная Израиля против сборной Палестины.
Дорогие болельщики, мы ведем наш репортаж со стадиона в Южной Африке, где сегодня встречаются сборная Израиля и сборная Палестины. Команды выходят на поле. Что это? У полевых игроков команды Израиля руки связаны за спиной.
Ах, вот в чем дело! Сейчас мы получили официальное разъяснение. Руки израильским игрокам связали по требованию палестинской делегации. Они получили сведения, что израильтяне собираются незаметно подыгрывать себе руками. Перед матчем Федерация футбола собралась на экстренное заседание, на котором осудила израильскую команду и признала требования палестинской делегации правомерными. Председатель ФИФА высказался в том ключе, что поскольку руки в игре все равно не участвуют, то это не помешает израильским футболистам играть, а с другой стороны поможет предотвратить нарушение ими правил. В самом деле, от этих хитрых евреев можно ожидать чего угодно.
Звучит свисток, матч начался. Игра идет в центре поля. Вот палестинский нападающий получает мяч и устремляется к воротам сборной Израиля. Израильские защитники догоняют его и отбирают мяч. Звучит свисток, игра остановлена. Защитник израильской сборной получает желтую карточку. Но что это! Вслед за желтой, судья поднимает красную карточку и удаляет израильского защитника с поля. Диктор по стадиону объявляет, что игрок сборной Израиля удален за непропорциональное применение силы в решении игрового конфликта. Трибуны одобрительно ревут.
Теперь израильские игроки демонстрируют чудеса корректности и позволяют палестинцам бить по воротам с любой дистанции. Но в воротах израильской сборной стоит российский иммигрант, прежде игравший в высшей лиге России. Он отчаянно сражается и пока успешно отражает все удары палестинцев.
Но вот ситуация на поле изменилась. Центральный нападающий сборной Израиля получает мяч, обходит одного палестинского защитника, второго, третьего, входит в штрафную площадку и бьет по воротам. Гол! Трибуны возмущены и негодующе кричат.
Капитан сборной Палестины подходит к судье и что-то ему говорит. Судья кивает и назначает свободный удар от ворот палестинской команды. Гол не засчитан. Что ж, подождем объяснений. Ага, вот к нам в комментаторскую кабину принесли официальное сообщение. Оказывается, палестинский вратарь живет в секторе Газа, а единственный тамошний стадион был разбомблен израильскими ВВС. Вратарю негде тренироваться и, конечно, в таких условиях он не может отбивать удары хорошо подготовленного израильского нападающего. Трибуны громко поддерживают решение судьи.
Звучит свисток — первый тайм окончен.
Начинается второй тайм. В составе сборной Палестины произошли изменения. В качестве гуманитарной помощи ФИФА ввела в команду палестинцев французского вратаря, двух английских защитников и бразильского нападающего. Трибуны радостно приветствуют эту гуманитарную акцию.
Игра началась. Палестинцы атакуют, нарушая все правила. Опять израильскую сборную спасает вратарь. Внимание, острая контратака израильтян, опасное положение, гол!
Капитан сборной Палестины подходит к судье и что-то ему говорит. Судья кивает и не засчитывает гол. Он подзывает к себе израильского нападающего, показывает ему красную карточку и удаляет с поля. Интересно, в чем дело на этот раз. Диктор по стадиону объявляет, что израильский нападающий проживает в поселении на Западном Берегу реки Иордан, незаконно оккупированном Израилем. Ну что же, дорогие друзья, думаю вы согласитесь со справедливым решением судьи. Конечно, спорт вне политики, но даже на Мундиале нельзя забывать о страданиях несчастного палестинского народа. Трибуны активно выражают согласие с решением судьи, выкрикивая антиизраильские лозунги.
Игра продолжается. Счет по-прежнему «ноль-ноль». Внимание, бразильский нападающий получил мяч и направляется к воротам сборной Израиля. Израильский защитник делает подкат. Типично еврейский прием — напасть со спины! Бразилец падает, судья останавливает игру и назначает штрафной удар. Израильтяне выстраивают стенку.
Капитан сборной Палестины подходит к судье и что-то ему говорит. Судья кивает и направляется к израильским игрокам. По требованию судьи стенка расходится и бразильский футболист оказывается лицом к лицу с израильским вратарем. Удар! Промах! Палестинцы окружают бразильца и объясняют ему, как он неправ. Бразильского игрока уносят с поля санитары. Судья собирает и уносит валяющиеся вокруг куски железной арматуры и бейсбольные биты. Трибуны свистят, раздаются крики «долой пособника сионистов!». Да, неприятную историю спровоцировали израильские футболисты. После матча ФИФА несомненно потребует у Израиля объяснения этому трагическому инциденту.
Тем временем к нам поступило официальное сообщение о том, почему судья убрал стенку из игроков израильской сборной. В первом тайме эта часть поля была палестинской, и следовательно, израильтяне не имеют права ничего на ней строить. Что же, вполне справедливое решение. Ведь ООН запретило израильтянам строительство на палестинских территориях.
Идут последние минуты матча. Трибуны требуют пенальти в ворота сборной Израиля. Судья старается изо всех сил, но никак не может подобрать подходящий момент. Звучит свисток. Игра окончена.
На веб-ресурсі "Буквоїд" письменниця Галина Вдовиченко, яка входила до складу журі Х Всеукраїнського літературного конкурсу "Коронація слова", у п'ятницю, 11.06.2010 року розмістила статтю «Коронація слова» із середини:
Велика кількість цьогорічних номінантів є слабкими з точки зору письма. Навіть дуже слабкими! Кілька письменників, які звертались до мене з проханням почитати їхні твори, подали їх згодом на «Коронацію». І жоден із них - а вони - професійні письменники, із власним світом і без стилістично-лексичних "ляпів" - не увійшов до "двадцятки номінантів". Були подібні прецеденти на початку конкурсу, у перші роки його існування. Але тепер, коли технологія суддівства відпрацьована достатньо чітко, це щонайменше дивує. Постає питання: на який рівень текстів орієнтовані експерти? Вони мусять передивитись величезну кількість рукописів. Я колись також була експертом «Коронації», знаю, що це таке втома від такого об"єму. Але базові установки (нижче чого не можна, і який тип тексту виділяємо) мають бути задані дуже чітко».
Природно, що один з читачів сайту попросив шановну п.Галину окремо висловитися про трійцю романів-переможців. Отже, зокрема, і про мій роман "Орлик, син Орлика". Ось що написала п.Галина у коментарях до статті:
15 червня 2010, 14:50| Галина Вдовиченко:
Спочатку про друге мiсце. Що далi читала роман "Орлик, син Орлика", то бiльше була вневнена: його написала Iрина Дмитришин, вiдомий фiлолог з Францii, знавець епохи Пилипа та Григорiя Орликiв. На нагородженнi ж з"ясувалося, що автор - киянин Тимур Литовченко. Хороший, як на мене, роман. Читаэться легко. Я лише б позабирала деякi зайвi слова (iх насправдi майже нема), як, скажiмо, у реченнi "Коротше, у iдальнi панував святковий настрiй" на стор. 3. I хтось з членiв журi зауважив деякi фактологiчнi розбiжностi у текстi та у хронологiчнiй таблицi до роману. Але це усе автор ще перевiрить перед друком. Це справжнiй роман. На тих, хто не надто у темi щодо Орликiв , чекаэ чимало цiкавих вiдкриттiв. Щодо цього роману журi виявило чи не найбiльш помiтну одностайнiсть. (Вибачте за збоъ у шрифтi, я у вiдпустцi, пишу з чужого комп"ютера зi збитою мовною панеллю).
Щодо підкресленого... За моє творче (літературне й особливо журналістське) життя різні люди в різний час (але особливо інтенсивно - чомусь у 40-річному віці?!) плутали мене з професійним:
- істориком (двічі);
- ракетчиком (який півжиття провів у пусковій шахті міжконтинентальної балістичної ракети);
- знавцем єврейської традиції (мінімум - випускник єшиви);
Хоча насправді я - всього лише радянський інженер-металург...
Але ще жодного разу мене не плутали з професійним філологом!.. Що ж, є підстави сподіватися, що роман написано... так би мовити, на відповідному рівні?! :))))))
Нагорода від "Коронації слова": срібна статуетка, диплом і фірмові цукерки
Нагорода від Національного університету ім.Т.Г.Шевченка: Почесна грамота "За кращий історико-патріотичний твір" і цінні подарунки
"Квінтесенція" нагород "Коронації слова - 2010"
Диплом "Коронації слова - 2010": ІІ премія в номінації "Романи" (Тимур Литовченко, "Орлик, син Орлика")
Почесна грамота Національного університету ім.Т.Г.Шевченка "За кращий історико-патріотичний твір" Х Всеукраїнського конкурсу "Коронація слова - 2010" (Тимур Литовченко, "Орлик, син Орлика")
Когда на сердце тяжесть
И холодно в груди,
К ступеням Эрмитажа
Ты в сумерки приди,
Где без питья и хлеба,
Забытые в веках,
Атланты держат небо
На каменных руках.
Держать его махину -
Не мёд со стороны.
Напряжены их спины,
Колени сведены.
Их тяжкая работа
Важней иных работ:
Из них ослабни кто-то -
И небо упадёт.
Во тьме заплачут вдовы,
Повыгорят поля
И встанет гриб лиловый,
И кончится Земля.
А небо год от года
Всё давит тяжелей,
Дрожит оно от гуда
Ракетных кораблей.
Стоят они - ребята,
Точёные тела,
Поставлены когда-то...
А смена не пришла!
Их свет дневной не радует,
Им ночью не до сна,
Их красоту снарядами
Уродует война.
Стоят они навеки,
Уперши лбы в беду,
Не боги - человеки,
Привыкшые к труду.
И жить ещё надежде
До той поры, пока
Атланты небо держат
На каменных руках!..
...Ой, ну что ж тут говорить, что ж тут спрашивать? Вот стою я перед вами, словно голенький. Да, я с Нинкою гулял с тети Пашиной, И в "Пекин" ее водил, и в Сокольники.
Поясок ей подарил поролоновый И в палату с ней ходил в Грановитую. А жена моя, товарищ Парамонова, В это время находилась за границею.
А вернулась, ей привет - анонимочка: Фотоснимок, а на нем - я да Ниночка!.. Просыпаюсь утром - нет моей кисочки, Ни вещичек ее, ни записочки! Нет как нет, Ну, прямо - нет как нет!
Я к ней в ВЦСПС, в ноги падаю, Говорю, что все во мне переломано. Не серчай, что я гулял с этой падлою, Ты прости меня, товарищ Парамонова!
А она как закричит, вся стала черная: - Я на слезы на твои - ноль внимания! И ты мне лазаря не пой, я ученая, Ты людям все расскажи на собрании!
И кричит она, дрожит, голос слабенький... А холуи уж тут как тут, каплют капельки: И Тамарка Шестопал, и Ванька Дерганов, И еще тот референт, что из органов, Тут как тут, Ну, прямо, тут как тут!
В общем, ладно, прихожу на собрание. А дело было, как сейчас помню, первого. Я, конечно, бюллетень взял заранее И бумажку из диспансера нервного.
А Парамонова, гляжу, в новом шарфике, А как увидела меня - вся стала красная. У них первый был вопрос - "Свободу Африке!", А потом уж про меня - в части "разное".
Ну, как про Гану - все в буфет за сардельками, Я и сам бы взял кило, да плохо с деньгами, А как вызвали меня, я свял от робости, А из зала мне кричат: "Давай подробности!" Все, как есть, Ну, прямо - все, как есть!
Ой, ну что тут говорить, что ж тут спрашивать? Вот стою я перед вами, словно голенький. Да, я с племянницей гулял с тети Пашиной, И в "Пекин" ее водил, и в Сокольники.
И в моральном, говорю, моем облике Есть растленное влияние Запала. Но живем ведь, говорю, не на облаке, Это ж только, говорю, соль без запаха!
И на жалость я их брал, и испытывал, И бумажку, что я псих, им зачитывал. Ну, поздравили меня с воскресением: Залепили строгача с занесением! Ой-ой-ой, Ну, прямо - ой-ой-ой...
Взял я тут цветов букет покрасивее, Стал к подъезду номер семь, для начальников. А Парамонова, как вышла - стала синяя, Села в "Волгу" без меня и отчалила!
И тогда прямым путем в раздевалку я И тете Паше говорю: мол, буду вечером. А она мне говорит: "С аморалкою Нам, товарищ дорогой, делать нечего.
И племянница моя, Нина Саввовна, Она думает как раз то же самое, Она всю свою морковь нынче продала И домой по месту жительства отбыла". Вот те на, Ну, прямо - вот те на!
Я иду тогда в райком, шлю записочку: Мол, прошу принять по личному делу я. А у Грошевой как раз моя кисочка, Как увидела меня - вся стала белая!
И сидим мы у стола с нею рядышком, И с улыбкой говорит товарищ Грошева: - Схлопотал он строгача - ну и ладушки, Помиритесь вы теперь по-хорошему!
И пошли мы с ней вдвоем, как по облаку, И пришли мы с ней в "Пекин" рука об руку, Она выпила дюрсо, а я перцовую За советскую семью образцовую! Вот и все, Ну, прямо - вот и все!
Малий Профі
(
.jpg)
